Алексей Титов родился в городе Каменка Пензенской области. Отец — военнослужащий. Жили в разных регионах нашей большой страны. Когда учился в третьем классе, переехали в Санкт-Петербург. Здесь же окончил военно-медицинскую академию, стал врачом. Сейчас работает в одной из городских больниц города. Увлекается литературой и историей народов мира.

Эссе о бессмертном полку

— Какой солнечный день сегодня! Какой ветер свежий! Какое синее небо!

— А как ты чувствуешь ветер?

— Я чувствую. А ты нет?

— Мне же нос разорвало. Забыл?

— Да оставь ты уже прошлое. Просто почувствуй! Неужели за семьдесят лет после Этого ты так и не изменился, никак не можешь оставить старые обиды?

— А ты всё такой же романтик! Война тебя не изменила. И Это… не изменило.

Двое молодых парней в военной форме песочного цвета, затянутые поясными ремнями, в высоких кирзовых сапогах шли вдоль широкого проспекта и разговаривали.

— И всё-таки как же хорошо, что нас позвали сюда! Я всё утро сапоги чистил, но, по-моему, пятна так и не ушли, посмотри.

— Кровь не уходит. Михаил же сказал, что кровь не сотрётся.

— Ладно. Дай лучше папироску.

— Очень смешно.

— Прости, друг! Я вовсе не хотел тебя обидеть или посмеяться. Я просто забыл… И в конце концов! Зачем нам сейчас Это помнить?! Эй, люди! Дорогие наши граждане! Дайте папироску солдату!

Ветер в тот день и вправду был очень свежий и порывистый. Он веял весной и жизнью, запахами молодой травы, земли, самим небом. Да, в тот день пахло самим небом! А облака неслись в синей вышине куда-то вдаль, как будто хотели сообщить там, вдали, важную новость, разнести её по всему свету.

— А ты не изменился совсем.

— Да уж. Мы не стареем.

Молодой человек посмотрел в глаза другу, улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Смотри-ка! Наши подтягиваются!

Вокруг товарищей появлялось всё больше и больше молодых парней, мужчин и женщин в военной и рабочей форме. Они узнавали друг дуга, обнимались, поправляли фуражки и пилотки и радовались. Они радовались искренне и улыбались не только губами, но, казалось, всеми лицами, всем своим существом. Кто-то поправлял мундир, кто-то старательно стряхивал с рукавов грязь и пыль, но ни грязь, ни пыль не уходили.

— Смотри! Наш командир!

— Точно, он. Руки из карманов!

Мужчина в офицерской форме, подтянутый и выправленный, как струна, подошёл вплотную к молодым людям в форме песочного цвета и, оглянувшись, скомандовал:

— Смирно! Отставить разговорчики! Подтянуть ремни! В колонну по трое становись!

При всей своей строгости, голос командира был каким-то подчёркнуто торжественным и высоким. На его щербатом, морщинистом, запачканном землёй лице была тщательно замаскирована улыбка, особенно в глазах. Таким голосом объявляют о начале праздника и встрече дорогих и долгожданных гостей.

Ветер не срывал с него фуражку, не трепал его волосы, не забирался под стойку воротника с расстёгнутой верхней пуговицей. Солнце больше не припекало его опалённую шею. Но в тот день он чувствовал и ветер, и солнце, и запах земли и травы, точно так же, как до Этого. Он видел вживую своих родных, прямо перед собой, совсем рядом. Он чувствовал их тепло, любовь и благодарность. И хотя некоторых ему так и не пришлось ни разу обнять, родственную связь с ними он ощущал вполне явственно. Командир видел и себя… на портрете в деревянной рамке, прибитой к палке.

Тем временем людей в военной форме на проспекте становилось всё больше. Солдаты вставали в строй. Командиры отдавали распоряжения чётко и слаженно. Прозвучала команда «вольно», но «в строю». Молодые люди в форме песочного цвета стояли плечом к плечу с такими же, как они, солдатами. Парадное построение ровными рядами и колоннами вскоре заполнило почти весь проспект на сотни метров.

— На гражданских не смотреть! Их никто не учил маршу. Ровнее колонны! Подтянуть ремни!

Но гражданские, никого не спрашивая, становились там, где им хотелось. Почти у каждого из них был портрет, прибитый к палке. И так само собой получалось, что они вставали рядом теми, кто был на портретах.

— Ребята! Ребята! Вы не видели радистки, Жени?!

Откуда-то выбежал солдат без поясного ремня. Рваная форма болталась на нём клочьями, но это было не сразу заметно. Он пробирался между рядов парадного строя и спрашивал почти у каждого про какую-то радистку. Его взгляд был полон надежды, он настолько приковывал взор, что никто и внимания не обращал на что-то другое.

— Мы договаривались с ней увидеться сегодня. Она обещала! После Этого я её так ни разу и не видел. А вы?

Солдат в рваной форме подбежал к командиру, отдал воинское приветствие рукой с болтающимся рукавом, постоял напротив него немного с вопрошающим взглядом и побежал дальше мимо портретов и своих боевых товарищей. И вот метрах в ста послышались радостные женские крики, и нарушившие было строй объятия закружили двух влюблённых в лучах полуденного солнца под мирным синим небом. Будто и не было Этого никогда.

Два солдата в форме песочного цвета разговаривали и шутили.

— Когда уже пойдём?!

— Жди команды, успеешь.

— Так уже ведь успели!

— Ещё не все пришли.

— Слушай, а как у тебя Это случилось?

— Да очень просто. Из окопа выскочил, бегу, а мне ещё кричат, чтобы полз. Я только нагнулся, ну, чтоб ползти, — болванка как долбанёт, прямо под ноги мне.

— Герой! А у меня как-то обычно. Вши были, голова ужасно чесалась. А под каской ещё больше, хоть дери! Я в окопе каску-то и снял. А там везде глина была. Поскользнулся на глине той и о булыжник головой бац! И, главное, уж как чесалась до Этого макушка, а тут лежу, и не чешется больше. Так легко стало!

— А кто сейчас генеральный, не знаешь?

— Да какая разница.

— Ну, может, с Америкой уже союз. Вместе же воевали.

Тут вдруг мимо пробежал солдат без лица. Точнее, вместо лица у него было белое овальное пятно.

— Друзья, никто не видел моего лица?!

Он вглядывался в каждый портрет, подходил то к одному, то к другому, но нигде не находил себя.

— Тебе, приятель, вон туда, в безымянную колонну! — сказал ему командир и указал рукой, куда ему пройти к тем, кто оказался без лица. — Ну вот, теперь все в сборе.

Командир любовался строем. Затем он поправил фуражку, застегнул верхнюю пуговицу рубашки, подтянул ремень.

— Что же, голубчики, явились, немного только запылились. Но это ничего. Это ничего. Равняйсь! Смирно! Равнение на Знамя! В шеренгу по трое под музыку марша «Прощание славянки» МАРШ!

И колонна солдат пошла, чеканя шаг, по широкому длинному проспекту, улыбаясь и повернув голову вправо. На их лицах и касках играло солнце, такого же цвета, как их форма.

Очень хрупкие вещи

Кто скажет мне, что он слишком сильный и крепкий и может всё, и при этом ему на всех наплевать, кто думает, что с людьми нужно пожёстче, того я приглашаю к нам в больницу на экскурсию, хотя бы на пару дней, просто посмотреть. В больнице, на мой взгляд, можно открыть для себя то, как на самом деле обстоят дела со всеми нами.

Но обо всём по порядку. Если бы такой любопытствующий пришёл к нам в клинику, то я бы показал ему для начала одну бабулю с опухолью крестцовой кости. Она поступила в сопровождении огорчённых родственников, которые уже знали её диагноз, но надеялись, что здесь хоть чем-то можно будет ей помочь. Все понимали, что ситуация близится к известному исходу и вроде бы внешне показывали своё согласие с этим, хоть и питали ещё некоторую надежду. Родственники попросили не говорить ей о страшном диагнозе, и бабуля до последнего думала, что у неё очень сильный радикулит. Тем не менее, уже были видны отёки на ногах, а на крестце не заживала большая рана. Периодически у неё повышалась температура тела и появлялась одышка, но вела она себя вполне спокойно и даже пыталась шутить. Онкологи от неё «отписались» и рекомендовали простой уход. Но родственники попросили сделать хоть что-нибудь и не хотели, чтобы она умирала дома. Мы стали проводить некоторые исследования, чтобы понять, чем можно ещё помочь этой больной, ведь случается, что ошибаются даже опытные профессионалы. Её возили на каталке в разные кабинеты, проводили дополнительную диагностику.

А как-то раз захожу я к ней в палату и смотрю — она плачет. Что, говорю, с вами? Что случилось? А она сидит так, покачиваясь, голову подняла на меня и сквозь слёзы говорит:

— Опять меня ломать повезут, — и снова заплакала.

Меня эти слова тогда будто резанули, а к горлу подкатился комок. Она объяснила, что каждое движение в области таза даётся ей с большим трудом и болью в крестце, и ей почти невозможно пересаживаться и поворачиваться. Она была очень терпеливая пациентка. Я тогда понял, что для неё слово «ломать» имеет вполне конкретный и прямой смысл. Смысл, от которого мы, живущие в относительно здоровых пока телах, далеки настолько, что сложно себе и представить. Наши тела — очень хрупкие!

Я вышел тогда из палаты, отменил ей все исследования и назначил более сильные обезболивающие вопреки просьбам родственников. Они не были с ней в палате, а уходом занималась сиделка. Та больная умерла через два дня ночью, а потом коллеги из «спокойного» отделения подтвердили, что помочь было уже нечем.

Оказывается, здоровье и жизнь — это очень хрупкие вещи! И дело тут касается не только стариков. Я бы отвёл того любопытствующего в педиатрическое отделение, особенно в травматологию. Там, случается, привозят детей с вывихами суставов рук в, казалось бы, очень простых и обычных ситуациях. Кто-то из взрослых на прогулке крутил своего трёхлетнего племянника, взяв его за руки, вокруг себя. Оба смеялись и радовались. Но вдруг малыш как-то неловко повернулся и заплакал. Он не смог больше согнуть свою ручку в локте, а локоток распух и покраснел. Очень хрупкие вещи! Малыш перепугал всех и больше всего своего дядю, который неосторожно его покрутил.

Но самое интересное в том, что хрупкие не только старики и дети. Оказывается, самые хрупкие — это взрослые, сильные и работающие люди. Да, да! Наверное, несогласный со мной читатель подумает, что я нахожу примеры больных стариков и детей специально, для того чтобы вызвать жалость, но тогда я отведу его вместе с прежним любопытствующим в обычное терапевтическое отделение нашей больницы, где лечатся взрослые, которые даже не хотят признавать себя больными. Они хотят скорее выйти на работу, у них так много забот, что некогда болеть. А у взрослых, бывает, что их хрупкость спрятана за стальной маской, надёжно скрывающей былые переживания, недуги и естественные человеческие проблемы. В терапевтическом отделении я бы показал любопытствующим женщину с пневмонией, которая в дождь и холод пошла на работу, потом по магазинам и по другим своим необходимым делам, а её обувь была промокшей ещё с предыдущего дня. Никто не обнаружил, не обратил внимания, что обувь сырая, никто не положил газету в её туфли. Она забыла, и никто не напомнил ей об этом. Обычная и частая история. Это всё очень хрупкие вещи!

Сын сказал любящему отцу что-то грубое, и тот сник, из-за чего у него понизился иммунитет, и он заболел гастритом. Мать вовремя не обняла дочь, когда та собиралась в школу, и дочь была невнимательна из-за этого на пешеходном переходе. Очень хрупкие вещи! И ведь только любящие люди, допущенные к естеству, а значит, и к хрупкости друг друга, могут неаккуратно наносить друг другу самые сильные повреждения.

В больнице с людей слетает всё наносное, все маски, и остаётся правда о том, как мы устроены на самом деле. Человек создан природой не для насилия друг над другом, а для любви и заботы друг о друге. Люди и так подвержены стольким болезням и проблемам.

И ведь не только наши тела, но и наши мысли, эмоции, да и сама любовь — всё это очень хрупкие вещи! Неаккуратный поворот, неловкое движение, слово — и что-то может нарушиться, заболеть и исчезнуть, будто этого и не было.

В последнюю очередь я отвёл бы любопытствующих в отделение хирургии, где исправляют неловкие движения руля и секундные замешательства целыми бригадами врачей и часами сложнейших операций. Всё это хрупкие вещи.

А выводы пусть они сделают сами.